Как я играла в кино

сьемка фильмаВ моём Списке того, что я бы хотела сделать в течении жизни никогда не было этого пункта. Однако, теперь я могу его туда вписать и вычеркнуть. Я играла в кино. А точнее, играла в кино на рояле. Целых четыре дня и одну ночь я жила в незнакомом и захватывающем мире.

Съёмки проходили по 14-15 часов в день, я уходила из дома на рассвете, а возвращалась поздно вечером. Валилась на постель, спала несколько беспокойных часов, утром вставала, принимала душ, одевалась как робот, с полузакрытыми глазами, и отправлялась на съёмку, в Long Island Castle в далёком 9 дистрикте Сайгона.

Этот псевдо-замок, выстроенный посреди зарослей в бедном местном квартале — популярное место для мероприятий, свадеб, фото- и киносъемок. Он был большим и безвкусным. В саду был небольшой бассейн, беседки и изобилие аляповатых статуй разных форм и стилей. Кроме них по саду были разбросаны группы камней, группы керамических жаб, а вдоль стены, идущей от массивных главных ворот — длиннейший ряд керамических лебедей, которые, служили странными горшками для цветов. В довершение картины, нам попалась группа праздношатающихся грязных овец, собак и даже одинокая лошадь, встречающая посетителей ржанием. Каждое утро автобус останавливался у ворот, водитель давил на клаксон и из недр «предбанника» выскакивал охранник. Он отодвигал тяжелый засов из полированного дерева, держащий створки, и медленно отворял тяжелые ворота для машин, автобусов и грузовиков со съемочным оборудованием.

В центре замка была огромная зала в два этажа, и гостевые комнаты, где посетители могли оставаться на ночь. В момент съёмки в них размещались коробки с оборудованием, костюмерные и гримерные. В зале горели все до одной люстры, а вдобавок к ним — мощные софиты. Из-за этого там было жарко, как в аду.

Каждое утро начиналось с того, что мне выдавали моё собственное длинное чёрное платье, которое у меня отобрали в конце первого же дня для того, чтобы я его дома не забыла и не нарушила “continuity”. Потом меня красили, a так как с моей ультра короткой стрижкой, укладывать мне волосы было не нужно, меня отпускали, чтобы заняться остальными девушками на высоких каблуках и в коктельных платьях. Им всем предстояли замысловатые прически и мощный макияж. Этих девушек мне было очень жаль, особенно тех, на которых были тяжелые платья, расшитые бисером и блестками, платья того типа, в которых кусаются швы и от которых чешется шея. В фильме они все играли жен миллионеров, которые во время съемок должны были прогуливаться по залу под руку со своими богатыми мужьями, вести светскую беседу, пить фальшивое шампанское и смотреть нелегальный боксерский матч.

Все страшно потели и каждую минуту, когда камера не снимала или не смотрела в их направлении, актёры вытирались салфетками и платками и обмахивались ладонями, веерами и другими возможными и невозможными предметами.

Единственный, кто не потел, похоже, был эксцентричный режиссёр из Болливуда Питер Хэйн. Каждый день он появлялся в новом экстравагантном ансамбле, щеголяя бесконечным количеством костюмов и пиджаков, некоторые из которых были расшитыми и напоминали гусарские мундиры и наряды дрессировщика в цирке. Из-под них выглядывали необычные рубашки с длинными рукавами, на ногах — ковбойские сапоги или туфли ярких цветов с загнутыми носами. Все его наряды были немыслимы в такой адской жаре, но, похоже, это ему не причиняло никакого неудобства. Его черные волосы были уложены в крутую блестящую волну, а зубы были такими белоснежными, что ослепляли. Когда он улыбался, у меня было подозрение, что их у него определенно больше чем 32. Энергия из него била ключом. Мы все прерывались на отдых, он почти вообще не останавливался. Поздно вечером, когда все уже еле передвигали ноги и не могли думать ни о чём, кроме своей постели, он всё еще был полон энтузиазма, его прическа была так же свежа, как и 10 часов назад, и повсюду отдавались эхом его выкрики «Take!» «Take!» «Take!» «Cut!»

Эпизоды в «замке» были последними в фильме «Sám Hối», который должен выйти на экраны Вьетнама, Индии и Китая в конце этого года. Мы участвовали в съемках финала, его кульминации — жаждущая крови толпа миллионеров смотрит последний бой.

Мне не сообщили ничего о том, что я должна буду играть. Я притащила кучу разной музыки и выяснилось, что Ноктюрны Шопена не подойдут к боксёрскому матчу. И что я должна играть попсовый «Eye of the Tiger».  Нот у меня не было, ассистент срочно умчался на велосипеде, вернулся с отпечатанными листами, я села  с ними за рояль и не останавливалась четыре дня и одну ночь.

На третий день камера снимала крупным планом мое лицо и руки. Ассистент снова и снова возвращался к роялю и уже в который раз полировал его до зеркального состояния. По инструкции режиссера и под пристальным оком камеры, я должна была запрокидывать голову, закрывая глаза от страсти, которую я совершенно не испытывала к Eye of the Tiger, но, все-таки смогла, после нескольких дублей. Режиссер стоял рядом со мной, показывая мне как именно я должна была запрокидывать голову и подбадривал меня словами: «Не важно, что ты играешь, неважно если ты попадёшь не на те клавиши, позднее, в студии на тебя всё равно звук наложат».

У нас была своя комната с мощным кондиционером, где мы могли отдыхать между дублями. Комната с огромной кроватью и с дополнительным бонусом — собственным туалетом. Нас в этой комнате было 10 человек, что являлось роскошью, учитывая что все остальные статисты набивались в две оставшиеся комнаты, как сельди в бочку. Нас же там было всего 10 обитателей: режиссер, продюсер, два актёра (местные знаменитости), несколько второстепенных актёров и я. Kроме того, иногда заходили  другие, как например симпатичный гримёр, который приходил отжиматься в углу под нашими любопытными взглядами или помощник режиссёра, кипятивший чайник для нескончаемых чашек чая и кофе.

Каждый свободный от съёмок момент, я, сняв туфли, бросалась назад из жаркого ада в её спасительную прохладу и спокойствие. Садилась, закрывала глаза и думала: вот оно, блаженство!

Возвращаясь после перерывов к роялю, я всегда находила под ним, а также вокруг го ножек  пять-шесть вьетнамцев-статистов, лежащих прямо на полу, как котики на причале. В бальных платьях и костюмах. Незаменимое вьетнамское умение расслаблятся неважно где и неважно как.

Я уже слышала, а теперь могу подтвердить, что на съемках фильмов всегда много сидишь и ничего не делаешь, только ждёшь. И ждать иногда надо так долго, что становится скучно. Один из актёров, который снялся где-то в 300 фильмах, к этому сидению явно привык. И довёл искусство ожидания до совершенства. Он приносил свой раскладной стул, подушку для шеи, маску для сна, раскладушку, и даже жену, которая на ней возлегала. Вообщем, располагался как дома, при этом не занимая много места.

Часы ожидания мне помогал скрашивать добродушный австралиец, который играл мастера церемоний в последних кадрах, и который стал моим другом. Он был большим и толстым, и каждый раз когда он выходил на ринг под софиты даже на 10 минут, он возвращался таким мокрым, как будто его окатили водой из ушата. С него снимали рубашку, сушили её феном, (для этого был вызван специальный человек), поправляли съехавшей микрофон на груди, снова одевали рубашку и опять отправляли на ринг, в адскую жару под электрические лампы.

Главный герой и его опоннент в последних кадрах фильма (боксёр-африканец, приглашённый из Швеции), во время сьемки осыпали друг друга ударами на ринге, а в перерывах мирно делили большую кровать в нашей комнате отдыха. Один в наушниках слушал музыку, другой смотрел в телефон, пока его гримировали. В последний день в перерывах он возлегал на подушках, а гримёр рисовал ему свежие ссадины и кровоподтёки. Чем ближе был конец съемок, тем их количество возрастало.

В самый последний день, который плавно перешёл в ночь, растянувшуюся до самого раннего утра, когда взошло солнце, мы наконец-то услышали заветные слова, которые мы так ждали, волшебные, замечательные слова: «Всем спасибо, съемка закончена!»

По дороге домой, в автобусе, полном уставших до смерти, притихших статистов, я смотрела в окно на просыпающийся Сайгон и мне хотелось плакать от облегчения. Да уж, нелегка жизнь актёра!

Скорее всего, в конце, после монтажа, в фильме останется только 5-секундный кадр моих рук (и то, это если повезёт), но мне всё равно, я замечательно провела время и уже готовлю попкорн.

Сайгон

restaurant Secret GardenНаконец-то переезды с места на место на время закончились, чемоданы временно разобраны, вещи развешаны и уложены по полкам и даже облюбованы места, где можно поесть и выпить коктейль на закате. А также обнаружено место, где выпекают приличные французкие багеты.

Теперь можно наконец-то сесть и попытаться сложить все записи и поделиться первыми впечатлениями от Сайгона. Ну, начнём.

В Сайгоне соседствуют совершенно противоположные вещи: дорогие рестораны и уличные торговцы всякими дешёвыми вкусностями, сидящие на корточках у своих лотков, коммунистические плакаты и буддистские храмы, ухоженные парки и узкие грязные проулки, старое и новое, традиционное и современное, Восток и Запад. Элегантная молодёжь в офисной одежде и высушенные солнцем пожилые вьетнамцы в конических традиционных шляпах, катящие вдоль улицы тележки со скарбом. На одном берегу извивающейся через весь город реки Сайгон строятся супер люксовые квартирные комплексы, на другой сторонe — полузаросшие, полуразвалившиеся постройки с ржавыми крышами из гофрированного железа. Река Сайгон, широкая, мутная, цвета жёлтой охры, с низкими берегами, судоходная артерия, с ответвляющимися каналами и протоками, местами узкими и сонными, как дачная речка. По реке целый день медленно плывут баржи из Меконга и островки водяных растений.

На улицах — густой поток мопедов и мотоциклов вперемежку с такси, велосипедами, пыльными автобусами и машинами с тонированными стеклами. Всё движется и гудит в клаксоны, но как-то аккуратно, без ненависти. Всё это похоже на какой-то сумасшедший танец, у которого свои неписаные правила. Moпеды подъезжают к машинам так близко, что сидя внутри салона, я вижу все изъяны на лицах мотоциклистов и чуть ли не своё отражение в их зрачках.

Вьетнамцы — народ изобретательный. Чего только не увидишь на задах велосипедов и, особенно, мотороллеров. Тут и сложенные стопкой живые свиньи, и клетки с птицами, и коробки, и балки, привязанные и придерживаемые руками, и пассажиры, обнимающие двухметровые зеркала и складные лестницы, и корзины с цветами, и горшки с целыми деревьями. Из последних наблюдений: 1) Семья — отец, мать, кормящая грудью, по ребёнку спереди и сзади, и ещё один, самый маленький, болтается в ведре. 2) Mотоциклист с холодильником налегающим на него сзади, обтянутым ремнями, обхватывающими его лоб. 3) Одностворчатая дверь стоймя, придерживаемая только руками пассажира. 4) Несколько баллонов с газом, привязанных к сиденью и курящий водитель.

Стоит жара, но жизнь бурлит. Правда она слегка замедляется после ланча. Сиеста. У вьетнамцев какая-то врожденная способность упасть там, где стоял и заснуть, растянувшись иногда прямо на асфальте или голом полу. Полная релаксация. Повсюду, где есть две вертикальных поверхности за которые можно зацепитъся, натянуты гамаки, в которых отдыхают местные жители, выставив загорелые ступни.

Вьетнамцы народ дружелюбный и в то же время серьезный. Они рассматривают вас с большим вниманием и когда вы им улыбаетесь, они улыбаются в ответ (ну, почти всегда) и от этого их лица преображаются невероятным образом. Огромный недостаток здесь — то, что я не говорю по-вьетнамски. Я чувствую себя беспомощной, не могу объясниться с местным жителями или задать простейший вопрос. Не говоря о том, что все цены на базарах на фрукты и овощи удваиваются для нас, неговорящих. Я не могу прочитать вывески и названия улиц. Вроде и буквы все знакомые, а понять ничего невозможно. К тому же все слова выглядят одинаково, а звучат по-разному. Я стараюсь их запомнить, но они почему-то не задерживаются у меня в голове, а если и задерживаются, то когда я их выдаю вьетнамцам, те только застенчиво хихикают. Тональные отличия настолько тонкие, что моё ухо напрочь их отказывается воспринимать и запоминать.

Несмотря на то, что нам по душе вся эта жизнь большого тропического города, мы пока осторожненько поселились во 2-ом округе, в Thảo Điền. Здесь немного поспокойнее, эдакий милый пригород, рай для экспатриантов. Здесь есть всё то, что может понадобиться западному человеку в повседневной жизни: рестораны с западной кухней и кухней фьюжн, спа, хорошие, но дорогие магазины с европейскими продуктами, кафе и бары на открытом воздухе с журчащими фонтанчиками, буддами, удобными креслами и диванами с большими мягкими подушками. Улицы здесь уже, воздух чище, а цены выше.

Но нам уже ясно, где происходит всё самое интересное — в 1-ом и 3-ем, и пролегающим к ним округах; в самом сердце Сайгона, шумном, многолюдном, полном замечательных местечек со вкусной и недорогой едой. Это там Оперный театр и Консерватория, бары на крышах, откуда наблюдаются впечатляющие закаты, и сотни, если не тысячи кофеен.

Вьетнамцы обожают кофе. В любое время дня. Они его пьют черным, со сгущенным молоком, горячим, со льдом, с яичными желтками, с замороженным йогуртом, с кокосовым молоком… Даже из противного концентрата из бутылок, на которых ясно читается: «Не пригодно для употребления в пищу» (не рекомендуется).

Французская колонизация оставила позади себя красивую архитектуру, кофе, французские слова и некоторые продукты, такие как круассаны, карамельный пудинг и хлеб, который превратился в  знаменитый Bánh mì, тип французского багета, только немного мягче и чуть сладковатый на вкус.

Мне также встретились и русские детали — советские мотоциклы, старый русский учебник алгебры за 7-ой класс в одном из местных кафе, самовар — в другом, серпы и молоты на плакатах и праздничных украшениях города, и несколько раз — вьетнамцы средних лет, говорящие по-русски.

Сайгон аутентичный, интересный и энергичный город и пока есть только две вещи, которые мне здесь не нравятся: вкус «рыбной мяты», которая подаётся к некоторым блюдам и тот факт, что здесь слишком жарко, чтобы носить мои любимые шарфы.

Mарт. Листок из блокнота

В Париже, как и в любом большом городе, всегда полно интересных персонажей для восхищения (а иногда и осуждения). Смотреть на хорошо одетых, стильных людей — одно удовольствие. Вчера, например, по бульвару навстречу мне шёл высокий, красивый француз, элегантно одетый. На груди у него висел ребенок. Мужчина был слепым, или почти слепым, но шагал уверенно, расчерчивая из стороны в сторону тротуар своей палочкой с ярким шариком на конце. На нем, как и на его малыше, были стильные черные очки. Меня эта пара поразила настолько, что я почти остановилась, чтобы посмотреть им вслед. Я привыкла видеть слепых, по крайней мере в моём московском прошлом, неважно одетыми, неуверенно прощупывающими дорогу или опирающиеся на чью-то руку, что неудивительно в России — стране, не особо удобной для инвалидов. Эта же пара произвела на меня такое же впечатление, как и слепая, худенькая француженка, которую я встретила в одном из парижских Dépôt-Vente — комиссионном магазине, где продаются дизайнерские вещи. Она стояла рядом со мной около полки с туфлями и методично ощупывала каждую пару. Потом, выбрав одну, спросила продавщицу какого они цвета. После, она также перебирала одежду на вешалках, проводя тонкой изящной рукой по тканям, дотрагиваясь до пуговиц и застёжек. А почему я была удивлена? Потому, что до этого мне такое не встречалось ни разу. А почему бы слепому человеку не ходить за покупками и не выглядеть элегантно?

***

Метро. Вагон поезда 9-той линии. Входит один из многочисленных парижских музыкантов-попрошаек, которые обычно сыграют паршиво, нагло и особо не стараясь несколько пассажей, полных фальшивых нот, а потом с невозмутимой физиономией идут собирать деньги. При первых звуках скрипки, я приготовилась закатить глаза, однако музыкант — маленький человек с большим носом, заиграл чисто, вдохновенно, с эмоцией, пересыпая игру фразами: «Как ваш день, мадам? Месье, приятного аппетита!» Похоже он тут частo, и даже знает некоторых пассажиров в лицо. Я, сама от себя не ожидая, полезла в сумку за мелочью.

Закончив играть, он пошёл по вагону, болтая и шутя с пассажирами.

-Merci monsieur, vous êtes un grand patron, vous êtes très riche!

-Non! (Месье сильно покраснел).

-Mais dans la cœur monsieur, dans la cœur!

***

Сижу в кафе «Каннибал», попиваю розовое вино, жду друзей. В десятке метров от Каннибала — бар «Убийца». Интересная улица.

***

Одно из моих любимых мест для ланча в Париже — японский ресторан Хигума, где подают вкусный рамен.А любимая позиция — за барной стойкой; есть и наблюдать за четырьмя китайскими поварами на открытой кухне.
Движения у них быстрые, чëткие, розовыми от воды, распаренными пальцами хватают из пластиковых контейнеров нарезаннае овощи, креветки, нарубленную свинину и бросают все это в шипящее масло в воках. Трясут их, крутят, подбрасывают, на мгновения посылая к потолку языки пламени. Один заведует японскими пельменями, отсчитывает по семь штук за раз, быстрым и уверенным движением кладёт их в металическую пароварку, а затем жарит под прессом.
Ещё один повар — у громадной, в пол человеческого роста, кастрюли, раскладывает ингредиенты для рамена в глубокие тарелки и ловко разливает бульон, в четыре тарелки за раз, не проливая ни капли. Завораживающе!

***

Недавно я зашла в винтажный магазинчик — эдакую темную пещеру с сокровищами — на одной из узких улочек Saint-Germain-des-Pres. Внутри, в глубине, среди бархатных платьев, перчаток, шляп, боа и искусственных жемчугов, я не сразу заметила хозяйку, пожилую мадам с глубокими морщинами и ярко-красной помадой. Хриплым, прокуренным голосом она говорила по телефону, размахивая в воздухе зажжённой сигаретой, и всё это-в помещении! Очень стильная мадам. И похоже ей было всё равно, что подумают о ней окружающие. Когда я вырасту, я хочу быть на нее похожей:)

***

Спускаясь по одной из улиц, ведущей с Монмартра , мы услышали «O sole mio”, в исполнении оперного тенора, громко и ясно льющееся в вечернем воздухе. Поискав его источник, мы обнаружили его в прачечной самообслуживания. Мужчина заправил стиральную машину и самозабвенно пел, расхаживая среди вращающихся барабанов. Париж, я люблю тебя!

Новые зарисовки

Мои новые  зарисовки. Первые три: Montmartre (одна сделана на бумаге натурального цвета, что позволяет использовать белую тушь),  затем Place Vendôme, последняя — Chateau de Chenonceau.

Рапидограф, тушь и акварельные карандаши.

 

 

 

 

montmartre

montmartre

place vendôme

 

chateau chenonceau

Save

Save

Save

Save

Большие зарисовки в Маленьком Театре Счастья

Тихое позднее утро воскресенья. Я не спеша иду по пустынным улицам Монмартра на встречу с обнажённой женщиной. Другими словами, на мой первый в Париже сеанс рисования с профессиональной натурщицей. В моей сумке — планшет, большие листы бумаги и коробка с углём. Сегодня холодно и на улицах почти никого нет. Хотя в воскресение утром улицы всегда пустынны. Самое прекрасное время.

Гуляя по Парижу, я часто разрываюсь между желанием Читать далее

Китайский квартал Парижа

Я скучаю по Азии. Я там избаловалась. Я там привыкла к замечательной, разнообразной, настоящей азиатской еде. И теперь для меня назад дороги нет. Теперь я не соглашаюсь на компромиссы под названием Американо-Китайская и Британско-Китайская кухни. И поэтому мне совсем непонятно, почему я не отправилась на поиски настоящей азиатской еды раньше. Хотя очень даже понятно: Читать далее

Цветы замка Chenonceau

Замок ШенонсоНа прошлые выходные мы отправились в сторону Орлеана чтобы прокатиться на каноэ вниз по реке Луара, а также увидеть замок Chenonceau. И какой замок! Построенный через реку, словно плывущий по воде, с одной стороны окружённый красивым парком, а с другой — золотым осенним лесом. Внутри — обычные атрибуты королевских жилищ этой эпохи: старые гобелены, маленькие, почти детские Читать далее